Сексология | Сексуальные развлечения …

Сексуальные развлечения неимущих

Сексуальные развлечения неимущих

Нам известно, как получала удовольствие в основном меньшая, обеспеченная часть населения. Эти наслаждения описаны в автобиографиях, составленных людьми образованными, из хорошего общества. Уолтер расширяет наши познания, показывая, насколько обманчива может быть внешность, причем даже там, где речь идет о сливках общества. В его жизни был период, когда он часто ходил в театр и в рестораны высшего класса. Однажды он пошел на маскарад в Воксхолл-Гарденс. Там он дал взятку сторожу, и тот позволил ему «спрятаться в кустах, куда женщины приходили помочиться. Я слышал, как они делали это и что говорили, и никогда прежде я не слышал столько сальностей и непристойностей за один вечер. Их там перебывало не менее двухсот» .

Помимо того что мы узнаем об отсутствии отхожих мест в Воксхолл-Гарденс (поэтому все приходят облегчиться в кусты), мы сталкиваемся с миром самой обыденной реальности, окно в которую приоткрывает нам рассказчик. Люди поступают иначе, когда им не надо играть ту или иную социальную роль, и оскорбиться этим может лишь тот, кто не знает, как ведут себя дети, когда за ними не наблюдают родители.

Варианты такого спонтанного поведения в смягченном виде периодически встречаются в знаменитом американском телесериале «Секс в большом городе» (1998–2004), где четыре нью-йоркские женщины, не скованные условностями, откровенно говорят о своих желаниях.

Некоторое время назад несколько исследователей взялись за изучение сексуальности у людей из народа. 1318 досье из архивов лондонской больницы при приюте для подкидышей дают возможность узнать, каково было сексуальное поведение трудящихся классов в 1850– 1880-е годы. Изучение архивов приюта позволяет развеять мнение, что среди низших классов царил сплошной разврат, причем благонамеренные люди охотно поддерживали и распространяли это мнение.

В 1850 году один обозреватель писал: «Ничто не говорит о том, что у них есть хотя бы малейшее уважение к условностям, к правилам приличия или к нравственности. Наоборот, повсюду в их жизни мы видим проявление отвратительных животных инстинктов, настолько низменных и порочных, что и дикарям с ними не сравниться».

Особое осуждение вызывает «обнаженность» и выставление напоказ частей тела, покрытых волосами. Буржуазные блюстители нравов приходили в негодование от вида самого малого голого участка кожи или волос на мужской груди или в женских подмышках . Они не выносят малейшего намека на животную сущность человека и упрекают бедняков в том, что те не следуют правилам приличия элиты. Приют для подкидышей принимает плоды греха. Все они рождены вне брака.

Некоторые младенцы родились у служанок, которых хозяева силой принудили к половой близости, другие появились в результате простой и бесхитростной связи между людьми одного социального уровня. Почти все матери говорят, что имели несколько сношений с отцом ребенка, простодушно веря, что он женится. Они соглашались на близость после полугода, а то и года ухаживаний. Очень редко в излияниях матерей присутствует упоминание о самом акте и полученном удовольствии. Автор исследования делает из этого несколько поспешный вывод о том, что плотская невоздержанность, в которой обычно упрекали «беспутные классы», – не больше чем предрассудок. Несомненно, нежные чувства, о которых говорится в письмах матерей-одиночек, несут на себе отпечаток господствующей буржуазной модели романтической любви, предписывающей к тому же сдержанность во всем, что касается физического влечения. Вспомним, что администрация приюта брала детей на попечение лишь по письменному заявлению матери и на основании документа, удостоверяющего «добродетель, скромность и честность заявительницы». Мать должна была произвести хорошее впечатление, выказать смирение, покорность, раскаяние и готовность загладить свою ошибку. В ином случае ее прошение могло быть отклонено. При этом большинство незамужних матерей не зарабатывали столько денег, чтобы нанять к ребенку кормилицу, и не могли продолжать работать с младенцем на руках.

Обреченные на полную нищету, они хватались за единственную возможность спасения и приспосабливались к навязанным им нравственным требованиям. Из источников складывается достаточно печальная картина сексуальной жизни бедных девушек. Они идут на уговоры ухажеров и соглашаются отдаться им еще и потому, что оказываются в своеобразной культурной западне. Многие из них воспитаны в старых деревенских традициях, позволяющих молодым людям разнообразные ласки вплоть до совокупления. У английских крестьян при Старом порядке существовал обычай «бандлинга», то есть ухаживания, которое предполагало встречи влюбленных наедине в доме девушки. Родители ничего не имели против, хотя молодых людей порой заставали обнаженными в одной постели. Кроме того, влюбленным дозволялось прилюдно демонстрировать свою связь, обмениваться подарками, что воспринималось как обещание жениться. Более того, они могли узаконить свое сожительство, пройдя церемонию «пичеринга» .

Подобные пробные союзы были распространены по всей Европе.

Обычаи и давление коллектива охраняли девушку от обмана. Если она беременела, соблазнителя обязывали жениться. А если он уже был женат, от него требовали денег на содержание ребенка . Вот почему в Лондоне XIX века девушки из народа считали, что, если мужчина обещал жениться, можно заходить в отношениях достаточно далеко.

Слишком поздно они понимали, что здесь другие правила игры, во всяком случае, для мужчин. Составители нового закона о бедных 1834 года были настроены крайне решительно против «народной порочности» и включили в закон «положения о незаконнорожденных».

Теперь незамужние матери не могли получить помощь нигде, кроме как в «работных домах» – своеобразных муниципальных приютах, где их принуждали к тяжелой работе. К тому же по новому закону розыск отца и взимание с него средств на содержание ребенка не был обязательным. Очень немногим соблазненным девушкам удавалось отстоять свои права. Любовники обещали им много, не держали слова и бежали. Иногда они эмигрировали в Америку или кудалибо еще. Некоторые переживали, что им пришлось предать возлюбленную, но у них просто не было денег, чтобы содержать ее и ребенка.

Другие, «развратники одного дня», пользовались изъянами законодательной системы, чтобы обольстить жертву, а потом безжалостно бросить ее. Викторианский парадокс заключался в том, что деревенская система ценностей, допускающая добрачное сожительство, была разрушена во имя морали, но при этом мужчина, в ущерб интересам женщин, получил возможность никак не ограничивать свои желания . А женщины оказались жертвами вдвойне. С одной стороны, они были беззащитны в своем порыве к удовольствию, но, с другой стороны, распространенная концепция романтической любви толкала их в объятия любителей волочиться за юбками, знающих, что на них не лежит никакой ответственности. Относительное равновесие все-таки установилось. Приют для подкидышей давал выход тому меньшинству девушек, что могли подтвердить свое раскаяние в содеянном. Другие, чей образ жизни не выглядел столь же нравственным, пополняли ряды проституток или впадали в горькую нищету. Однако родные и близкие девушек часто были снисходительны к несчастным. Потеря девственности, внебрачные отношения и длительное сожительство не представлялось чем-то из ряда вон выходящим, так как и в промышленных городах в народе иногда сохранялись деревенские традиции .

Механизм помощи девушкам был двойственным – филантропическим и карательным одновременно. К сожалению, роль мужчин-отцов в документах, отражающих этот механизм, никак не прорисована. За 30 лет в гигантской метрополии были приняты в приют 1318 младенцев, то есть они были спасены от смерти, а их матери – от полного жизненного краха. Лес символов стоит за этой статистикой.

Можно увидеть, что формируются новые отношения между полами, и в этих отношениях равновесие сильно смещено в пользу мужчин-самцов. Они, как и во все века, пользуются правом на сексуальные радости и наслаждения вне брака, но теперь и закон не обязывает их нести ответственность за ошибку. Девушки хотят получить радости любви и полагаются на обещание жениться, но в случае беременности им неоткуда ждать защиты. По сути, торжествует все та же викторианская логика: мужчинам предоставлен простор и сексуальная свобода, а женщина обречена на заточение в браке и должна сдерживать свои плотские желания. Здесь можно усмотреть стратегический ход, направленный на то, чтобы внедрить буржуазные нормы в народную среду.

Мужчины охотно принимают новую систему ценностей, так как она уравнивает мужчин всех сословий и ставит их в привилегированное положение по отношению к партнершам. Груз ответственности за нарушение правил лежит отныне только на женщинах. Иные любовники, узнав о беременности подруги, ведут себя цинично, без малейших угрызений совести: «Он сказал мне: иди и кидайся в воду, а я тебя подтолкну. Он не отрицал, что он отец ребенка».

Для рабочих индустриальное общество не было раем, что сказалось и в области сексуальных отношений. Упреки в безнравственности и анархии, адресованные низшим классам в пропагандистских речах, имеют под собой некоторые основания. Радетели нравственности разрушили во имя морали традиционные народные взаимоотношения мужчины и женщины и обострили конфликт между полами в трудящихся классах. Одни получили незнакомое доселе чувство безнаказанности, другие увидели, что отныне они беззащитны и полностью зависимы от мужчин. При отсутствии противозачаточных средств женский оргазм сдерживался постоянным страхом. Снисхождение родных и поддержка строгих филантропов, принимающих детей греха, принципиально не меняли положение дел.

Исследование, на которое мы опирались, касается 1850–1880-х годов, то есть апогея викторианского давления в Англии. Затем медицина меняет свое отношение к мастурбации, а стражи храма науки не могут воспрепятствовать всевозрастающему интересу к физическим удовольствиям. Завесу с проблемы снимает Хевелок Эллис.

В конце века расцветает своего рода «сексуальная анархия», которая ставит под сомнение строгие нравственные нормы, а гомосексуалисты и Новые Женщины, отрицающие брак, заявляют о своих правах . Во Франции того же времени происходят аналогичные потрясения устоев. С 1900 по 1914 год возрастает интерес медиков к проблемам, которые раньше обходили скромным молчанием: абортам и смертности среди грудных младенцев.

Сексуальное поведение пролетариев постепенно кое в чем меняется. Старые и новые нравственные системы переплетаются; то, что было заглушено страхом взыскания и наказания, вновь набирает силу. Самые красноречивые обличительные речи не могут добиться цели, если они направлены против установившихся, выработанных веками привычек, особенно приятных привычек. Осуждение юношеской мастурбации, потери девственности до брака, а также внебрачного сожительства и адюльтера не вызвало у рабочих и крестьян особого сочувствия. Абсолютный запрет на обнажение тела в XIX веке встретил большее понимание, и жены часто отказывались раздеваться перед мужьями.

Второстепенные моральные догмы вообще внедрялись успешнее, чем основные. До конца XIX века поцелуй в губы считался предосудительным, потом он стал восприниматься как один из залогов длительных отношений, а затем – и как свидетельство особой страстности этих отношений. Трудно поверить, что удовольствие от того, что язык одного из партнеров оказывается во рту другого, было изобретено лишь в XIX веке. Речь идет не о прогрессе техники любовного наслаждения, но об изменении отношения к тем или иным ласкам в зависимости от эпохи и социальной группы тех, кто их практикует.

В XVII веке охотно прибегали к наслаждению, которое в Париже называлось «итальянским», а в Лондоне «французским» поцелуем.

По обе стороны Ла-Манша так целовались и развратники из высших кругов, и крестьяне. Этот поцелуй входил в обычай «бандлинга» в Сомерсете или «марешинажа» в Вандее. Он был наделен демонически развратным смыслом позже, что, возможно, было связано с тем, что так целовались проститутки во времена, когда бордели европейских метрополий переживали золотой век. В ХХ веке отношение к поцелую в губы становится более нейтральным, и он воспринимается как вполне невинная ласка во всех сословиях. Первая половина ХХ века отмечена усиленным стремлением к сладострастию.

«Происходит эротизация жизни супружеской четы. Теперь в ней есть место и поцелуям в губы, и оральным ласкам, и взаимной наготе. Эротизация проявляется и в том, что добрачные связи перестают быть чем-то из ряда вон выходящим и постепенно становятся общепринятым обычаем».

Женщины хотят избежать нежелательной беременности и проявляют ради этого особую активность. Поначалу предохраняются женщины из самых скромных сословий, в частности рабочие, но через одно-два поколения к ним присоединяются и женщины из обеспеченных классов. До изобретения противозачаточной таблетки во Франции со времен Третьей Республики постоянно заключается своеобразное «пари гедонистов»: мужчина и женщина в половом сношении, каждый на свой манер, стремятся избежать беременности, при этом последним выходом остается аборт. «Я всегда просила мужчин быть осторожнее, чтобы я не забеременела», – говорит гладильщица из Брива в 1900 году. Мужчины чаще всего прибегают к прерванному акту, женщины используют тампоны, губки, реже – маточный колпачок.

Если меры предосторожности не помогают, от плода «избавляются»; обычно это происходит до третьего месяца беременности. С 1900 по 1914 год количество абортов возрастает в два раза (с 30 до 60 тысяч), а затем увеличивается в ошеломляющей прогрессии. Вместе с тем женщины активно включаются в игру-обольщение. В обиход входит макияж, а в 1920-е годы – краска для волос; расцветает культ тела, молодости и стройности, а также желание любить и быть любимой. Все чаще сексуальные отношения супругов начинаются еще до брака. Если к 1950 году в добрачную связь вступает примерно половина всех девушек, то к концу века – 90 %.

Разрыв с викторианской системой, основанной на двойном мужском стандарте и подчиненном положении женщины, еще не означал сексуальной свободы в прямом смысле слова. Речь шла о возвращении того, что было вытеснено, иначе говоря, о восстановлении равновесия во взаимоотношениях между полами. Сначала маятник качнулся в сторону взаимодействия между мужчинами и женщинами. Такое взаимодействие существовало в крестьянском обществе XVII века, оно отражено и в «Школе девушек» 1655 года. К середине XX века, когда завершился очередной репрессивный цикл, женщины еще не смели открыто говорить о том, что стало совершенно естественным к началу XXI века. Еще были живы табу, касающиеся менструаций, половых сношений при свете, обнажения половых органов перед врачом или гинекологом. Иначе говоря, у женщин еще был жив страх слишком откровенно говорить о своих плотских желаниях.

Ни одна не посмела бы написать что-либо подобное тому письму, что прислал своей возлюбленной молодой человек из Луары-и-Шер: «У меня стоит, как у оленя. Как счастлив я буду, когда смогу сжать тебя в объятиях и засунуть мою штучку в твою аккуратную попку. Надеюсь, что, когда он будет внутри, ты насладишься так же, как и я, и мы кончим вместе.[...] Ты почувствуешь, как мои яйца бьются о твой зад. [...] Уверен, что ты будешь рада пососать мою шишку и пощекотать мои яйца, где скрыт сладкий сок для тебя». Барон де Бло, утверждавший в 1650 году, что хочет есть, пить и сношаться, по достоинству оценил бы такую прозу.

Плотские приливы и отливы

«Викторианская эпоха» – это всего лишь удобный термин, позволяющий обозначить длительную фазу, когда медицина проповедовала необходимость самоконтроля над плотскими желаниями и потребностями. Представления, выработанные в медицинской среде, очень быстро вышли за рамки узкого круга и внедрились в сознание многих современников . Не «растрачиваться», не истощать силы – вот основной принцип новых хозяев общества и промышленности. Эталоном становится такая семья, где у жены нет желаний или же она фригидна. Стены дома защищают ее от соблазнов света, и она целиком отдается вынашиванию и воспитанию детей, а также беспокоится о благополучии всей семьи. Муж обретает рядом с ней покой и комфорт, при этом ничто не запрещает ему искать эротических страстей или воображаемой любви у дам нестрогого поведения. Женщина этой эпохи – мамочка или шлюха – должна гораздо больше подчиняться мужчине, чем в былые времена. Но только шлюха обременена отныне грузом первородного греха. Представление о грехе облеклось теперь в более научную форму, и речь идет о ненасытной и всепожирающей сексуальности шлюхи, отличающей ее от целомудренной и добродетельной супруги и матери.

Эта супружеская модель устанавливается в обществе постепенно, окончательно формируясь к 1850–1880-м годам. Затем многие ее элементы разрушаются, меняются общественные и культурные условия, и сами медики пересматривают свои позиции. Новая отрасль медицины – психиатрия – видит вещи в ином свете. Те, кого еще недавно считали «извращенцами» и всячески притесняли, громко заявляют о своей особости и требуют признать свои права. Угнетенные отказываются жить под постоянным присмотром. Повсюду поднимается женское движение. «Новая свободная женщина» отказывается от брака. Женщины-работницы хотят получать удовольствие от любовных сношений, не боясь забеременеть и оказаться в одиночестве, так как партнер, испугавшись ответственности, сбежал. То, что система дала трещину, становится очевидным между 1880 и 1914 годами. Это время нравственного переворота отмечено разнообразными противоречиями и смутой. Цензура ополчается против порнографических книг и эротической прессы, но медики отказываются от убеждения, что мастурбация смертельно вредна, и обращаются к изучению сексуальности, как нормальной, так и извращенной, в форме садизма и мазохизма. Закон о разводе, принятый во Франции в 1884 году, открыл супругам путь к свободе. В Англии требуют принятия подобного закона, и эти требования удовлетворяются в 1920-е годы. После этого скрытое движение общества к гедонизму еще более усилилось.

Ограничения, запреты и табу никогда не воспринимались обществом единодушно и не действовали постоянно. В первой половине XIX века рамки были менее тесными, чем во второй его половине Страшное потрясение 1914–1918 годов, необходимость ослабить накопившееся напряжение привели к тому, что в период между войнами вновь расцвела сексуальная культура, которая находилась словно в закупоренном сосуде и избежала агрессивного окропления викторианскими идеями.

Аристократический либертинаж никогда не угасал до конца, и теперь, в Безумные годы, он воспользовался обстоятельствами и возродил вкус к изысканным наслаждениям, в первую очередь сексуальным. Народные слои теперь более организованны, они обработаны идеологически и предъявляют четкие требования. При этом они обращаются к былой традиции относительной свободы нравов, которую у них стремились отнять. Женщины-работницы приняли на себя гораздо больший груз нравственных ограничений, чем их собратья-мужчины: они заплатили за новую мораль XIX века нежелательными беременностями и губительными абортами. Теперь они исподволь перестраивают себе на пользу механизм распределения удовольствий. Так понемногу открывается путь к либерализации сексуальной жизни, которая помчится на всех парах в 1960-е годы.

Желание и удовольствие не заявляют о себе во всеуслышание. Им удается победить репрессии, потому что важные экзистенциальные вопросы, такие как соотношение тела и сознания, находят в них свое воплощение. В 1955 году Кинг Видор снял для студии «Юниверсал» фильм, который сейчас считается одним из образцов вестерна, – «Человек без звезды» . История, рассказанная в фильме, очень проста. Одинокий искатель приключений, привыкший повиноваться только собственным инстинктам и желаниям, нанимается охранником в небольшую общину мелких землевладельцев. Им противостоит некая волевая женщина, которая хочет завладеть их землями. Они пытаются бороться с ней, опутав свои владения колючей проволокой. Герой мечется между примитивным эротическим влечением и необходимостью помочь слабым восстановить справедливость. Хозяйка заманивает его своими чарами и использует как инструмент борьбы; ему надо выбирать между эгоистическим сладострастием и чувством коллективного долга.

Люди, искушенные во фрейдизме, могут увидеть здесь намек на силу бессознательных импульсов, противостоящих некоему культурному «Суперэго» и толкающих к преодолению нарциссизма ради всеобщего блага. Во всяком случае, незадолго до сексуальной революции «шестидесятников» великий режиссер сумел показать, что желание таит в себе большую разрушительную силу, несовместимую с задачами цивилизации. Герой обнаруживает, что он связан как своим прошлым, которое он постоянно пересматривает, так и металлическими обручами долга, существование которых он отвергал, увлеченный диким стремлением к наслаждению.

Как измерить приливы и отливы наслаждения в нашей культуре?

Десмонд Морис, не без влияния английского юмора, предлагает соотносить состояние экономики с длиной женских юбок. Он утверждает, что в периоды процветания они укорачиваются, а когда наступает кризис – удлиняются.

«Трудно понять, почему женщины хотят показать свои ножки, когда дела в экономике идут хорошо», – заявляет он с нарочитой серьезностью . Будем ждать диссертации на эту тему, а пока просто наметим основную линию развития длины юбок. В Безумные годы юбки доходили до икр, затем, во время экономического спада 1930 года, они стали длиннее. Укоротились во время Второй мировой войны и снова удлинились по моде нью-лук после войны. Со времен шестидесятых юбки начали стремительно укорачиваться вплоть до знаменитых мини-юбок, составлявших отраду мужчины—полового шовиниста. Нефтяному кризису и экономическому спаду 1970-х годов сопутствовало изобретение целомудренной юбки до середины икры, затем наступила разрядка напряженности, и ткань тоже пошла вниз по ноге. С тех пор модельеры не пытаются предсказывать будущее своими ножницами, даже те из них, кто внимательно изучает сводки и прогнозы с Уолл-стрит.

Какой вывод тут можно сделать? Проблема длины юбок стала своего рода индексом того, как менялось общественное предубеждение, превратившееся после Второй мировой войны в своего рода шагреневую кожу. Быть может, с мини-юбкой исчезли последние покровы викторианства?

Стыдливые британцы XIX века при виде женской ноги задыхались от вожделения или возмущения и предписывали прикрывать даже ножки пианино! Женская нога после 1960-х годов перестала вызывать столь бурные эмоции. Быть может, именно так произошла сексуальная революция?